ВОСКРЕСЕНЬЕ, 27 МАЯ 2018 ГОДА
10535 14-03-2018, 12:36

Русский – практически третий язык в Нью-Йорке

KZ RUS ENG

Бывший карагандинец Павел Антонов последние 20 лет живет и работает в Нью-Йорке. В советское время его называли одним из лучших в Европе театральных фотографов-портретистов. Сам Ингмар Бергман приглашал Павла на съемки в Шведский Королевский театр (Стокгольм). В Америке уроженец Казахстана начинал с нуля, пройдя путь от вышибалы в ресторане до «звездного» фотографа. Среди его клиентов Бред Питт, Жюльетт Бинош, Михаил Барышников, Эрнст Неизвестный… А с оперным певцом Дмитрием Хворостовским он просто дружил.

 

Уроки Караганды

Уехав в начале 1980-х в Москву, он сохранил самые нежные чувства к стране, где вырос.

- Я встречаю казахстанцев по всему миру и очень рад этим встречам, - говорит Павел. - Казахстан, где прошла моя юность, представляется мне самой гармонично развивающейся из всех республик бывшего СССР. Столько нового построено, женщины не боятся рожать, традиции сохраняются! Нью-Йорк по своей многонациональности и толерантности напоминает мою родную Караганду. Она как была, так и осталась для меня школой жизни. Те уроки, которые я получил на родине, спасли мне жизнь в Чечне и в Нью-Йорке. Когда там (и особенно в Чечне) меня проверяли на «вшивость», я легко сдал экзамен, потому что такие проверки я проходил еще в детстве. Я знал, как общаться с людьми разных традиций, верований и устоев.

- А в Чечне вы как оказались?

- Я в то время готовил книжку с портретами россиян. И пришел к ужасному открытию – пионеры исчезли! И дворники в зеленых рваных телогрейках тоже! Поняв, что уходит целый пласт истории, я попытался вместе с коллегами это уходящее остановить хотя бы на фото. Снимали слесаря типичного, КГБ-шника, маляра-штукатура, дворника... Но книга о России была бы неполной без чеченских лидеров, которые в то время создавали сепаратистскую республику. И я решил сделать на белом фоне портреты Масхадова, Басаева или Удугова – кого получится. До этого был в Чечне в 1996 году по просьбе швейцарского отделения ОБСЕ. Снимал репортаж о женщине, которая в один прекрасный день ушла с должности атташе по культуре посольства Швейцарии в Москве и стала работать там, где кровь, пот и слезы. Попал под взрыв, был посечен осколками.

Второй раз поехал в Чечню в 1998-м снимать для книги. Эта поездка стала одним из поводов для отъезда из России. Любая гражданская война некрасива, но эта была вообще непонятной. Почему-то я, фотограф, мог сидеть за одним столом со всеми чеченскими лидерами, а наши федеральные службы никак не могли познакомиться с ними. Я старался многого не знать. Басаев говорил: «А хочешь, я тебе покажу, кто из командиров продает мне оружие?». «Ни в коем случае! – отвечал я. - Ничего не хочу слышать, ничего не хочу знать. Это не моя работа, пусть этим занимаются другие».

                                Через океан - с полтинником в кармане

- Почему вы уехали из Казахстана?

 - Чтобы поступить в единственный в Союзе вуз, где учили на фотографов, – Московский институт культуры. Работал в одном из самых известных театров в мире – в Школе драматического искусства, основанной Анатолием Васильевым. Но пришли 1990-е, и так получилось, что я стал работать с политиками - театры, как и вся страна, почти загибались. Однако скоро понял, что мне с ними не по пути. Вот тогда и решил кардинально сменить правительство. Но не идти на баррикады и участвовать в революции, а просто уехать в другую страну.

Плюс тогда случился дефолт. Помню, в каком-то отделении «Сбербанка» на Арбате получил гонорар – половину рублями, половину долларами. Зашел в магазин и в условиях нарастающей инфляции за небольшие деньги оделся от «Пако Рабан», начиная с носков-шнурков и кончая пиджаками-плащами. Это была прекрасная иллюстрация того, как нельзя относиться к своим работникам. Те, которых владельцы ценили, сразу после объявления о дефолте закрывали магазин. Те же, над кем хозяева издевались и кому недоплачивали, широко открывали двери и продавали все за бесценок.

Вышел из магазина на улицу и вижу – гадалка прячется от дождя под козырьком. Подумал: если сам не знаю, что делать, может, она скажет, как перестать быть таким несчастливым. Гадалка сказала больше, чем знали обо мне мои друзья: меня пыталась убить женщина, но ей не удалось (попытается еще раз), живу в семье, но это не семья в традиционном смысле этого слова, хочу уехать за границу, но не решаюсь... Мне показалось, что все сказанное ею – результат какой-то очень тщательной слежки. Я испугался и принял решение. Визы у меня были открыты в Швейцарию и в США. И я улетел с полтинником в кармане в Нью-Йорк. По прилету оказался в доме, в котором, как узнал недавно, побывали и Джон Леннон, и Джордж Харрисон, и Йоко Оно, и Борис Гребенщиков, и Дэвид Боуи…

- Вы к кому-то ехали?

- Нет. Я приехал в никуда. То есть мне пообещали дать комнату на месяц, а я думал, что приехал недели на три, но не навсегда. В Москве я жил возле американского посольства. Глядя на очередь, думал: слава богу, что эти лица уезжают. В 1990-е это была какая-то выставка бандитских морд. Приехав в Америку, они не поменялись: продолжают, образно говоря, разбавлять бензин ослиной мочой и отмечаться во всех манипуляциях со страховками (наши хорошо знают, где поставить машину, чтобы ее непременно ударили). То есть все советские попытки обойти закон остались при них. Их не удерживает даже то, что могут посадить на большие сроки. Но сейчас подходит другая волна эмигрантов. Это IT-шники и ученые, которые в родной стране оказались лишними или решили испытать себя на чужбине. А там, на родине, героями вдруг стали очень странные люди. Я видел в России тех, кто гордо представлялся при знакомстве: «Я вор!», имея в виду, что обворовывает государство или соотечественников. А здесь нация молодая, и кто-то больше, кто-то – меньше (особенно после 11 сентября 2001 года) верит в справедливость и светлое будущее.

Когда я уезжал из Москвы (это была глубокая осень 1998 года), стояли жуткие холода. А в Нью-Йорке – народ разгуливал в шлепанцах и трусах. По сравнению с Москвой мне здесь было более комфортно. Там, в России, я, во-первых, почувствовал свой потолок. Во-вторых, увидел очень неприятных мне политиков. Очень!

- Кого, например?

- Да всех. Жириновский, Зюганов, Анпилов, Басаев, Масхадов, Удугов, Рыжков, Брынцалов, Горбачев… За что, к примеру, любить Горбачева, если он развалил страну без всякого плана? А столько людей погибло из-за его перестройки! Или Жириновского, который никогда против правительства не голосует, а называется оппозицией.

У гроба карманов нет

- Как вы открывали своих «звездных» героев в Америке?

- У меня здесь все складывалось очень странно. Первый мой знакомый с улицы оказался легендарным гитаристом. Первый театральный режиссер, встреченный в Америке, - Роберт Уилсон, автор сенсационной оперы «Эйнштейн на пляже». Европа его боготворила. Марлен Дитрих, которая мало кому дверь открывала, ему открывала душу. Но поговорка «нет пророка в своем отечестве» относится не только к социалистическим странам – к любым. Уилсона в родной ему Америке знали только очень продвинутые люди, которые профессионально занимались авангардным искусством. С такими знакомствами он бы не выжил. Я его тоже не знал, но меня по жизни ведет не надежда - мой компас земной, а камера и… женщины. Через фотоаппарат я узнаю новых людей, а потом меня передают из рук в руки.
Я фотографировал Эрнста Неизвестного, он познакомил меня с Василием Аксеновым, через год я снял практически все русское зарубежье в Нью-Йорке, а дальше через них был Голливуд.

- Каково это - работать со «звездами» Голливуда?

- Они просты в общении, тогда как актеры из России и Европы обычно «понтуются». В Москве и Париже часто встречаются такие, кто приезжает на съемки на лимузинах, которые невозможно прогнать по узким улочкам. А, допустим, Бред Питт приехал на съемку на мотоцикле, Роберт Дауни - на велосипеде, в застиранной майке и растянутых спортивных трусах. В Голливуде, мне кажется, больше понимают, что все мы смертные, у гроба карманов нет, а слава не гарантирует счастья.

Фотограф, как ни крути, – творческая, свободная профессия. За эту свободу я плачу довольно-таки приличную цену. Это как игра в кости или лотерея: поскольку я не нахожусь в штате, то никогда не знаю, сколько заработаю за год, месяц или даже неделю.
Правда, сейчас стали приглашать преподавать, и это мне нравится. Когда я учу фотографии, то еще и сам учусь, поскольку иногда мне задают такие вопросы, на которые я не знаю ответов и, чтобы найти их, приходится копаться.

- А в штат вы принципиально не хотите?

- Когда я ехал сюда, то поставил перед собой три цели. Первая - чтобы мне самому нравились мои фотографии. Вторая – чтобы они нравились моим кумирам-художникам. И третья – работать в журнале Condé Nast, у истоков которого некогда стоял легенда российской эмиграции Алекс Либерман, муж той самой Татьяны Яковлевой, про которую Маяковский написал «я все равно тебя возьму - одну или вдвоем с Парижем». В Нью-Йорке у супругов был русский клуб, где бывали Михаил Барышников, Иосиф Бродский и первые люди Америки.

У меня ушло 7 лет на то, чтобы эти цели реализовать. Добился бы раньше, но не было разрешения на работу. Потом случился кризис 2008 года, и я потерял работу-мечту в Condé Nast. Но если бы не это, то не снял бы известную серию «Burning man».
Сейчас я снова хочу в штат - чуть передохнуть и сил набраться.

Дружба с Хворостовским

- Сейчас «Фейсбук» полон фотографий Дмитрия Хворостовского в вашем исполнении. Как вы с ним познакомились?

- Как всегда – случайно, а потом уже подружился на всю жизнь. Одна из моих поклонниц занималась его паблик-рилейшнс. Она пыталась несколько раз сделать так, чтобы я его сфотографировал, но я приносил такие сложно снятые художественные фото - синие лица, красное небо, что Дима побоялся и взял женщину-фотографа из журнала People, заплатив ей раз в 10 больше, чем запрашивал я. Однажды его пиар-агент позвала меня попить чаю. Я понял, что-то здесь не так: она настолько занята и настолько американка, что просто так почаевничать навряд ли кого позовет. Но пришел. Она достает контрольные отпечатки снимков с Хворостовским и с надеждой спрашивает: «Вроде бы ничего, да? Ты какой бы выбрал?» - «Извини, ни одной». - «Да? А что, если с этой фотографии переставить на эту глаза?» - «Глаза переставлять трудно, потому что это зеркало души». Боясь потерять высокооплачиваемую работу, Дайэн едва не плачет: «Нужно переснимать, но больших денег уже нет. За сколько возьмешься?».

Диму я тогда знал только по слухам, никогда не слышал ни одной его песни. Видел один раз со спины на первом фестивале русского кино в Нью-Йорке, когда он выбегал на сцену. Елена Образцова сказала тогда с огромным сожалением: «Нет больше такого певца – Дмитрий Хворостовский. Загулял». Я уточнять не стал: говорит, значит, знает. Она – мастер. Но великая певица ошиблась - Дима встал, отряхнулся и взлетел выше неба.

Когда он приехал ко мне с Флоранс, своей второй женой, я увидел счастливого, цветущего мужчину. Дарит улыбки, безупречно вежлив, но – на нем непробиваемый скафандр, к душе не пробиться. Спрашиваю, над чем работает? Над военными песнями. Я сделал свет сзади, достал промышленный вентилятор – и с него на светлую одежду певца высыпалось, наверное, ведро пыли. Дима нахмурился, ему было не очень приятно, тем более что никто извинения просить не собирался. Но эта фотография – с насупленными бровями и рукой на сердце – стала обложкой его альбома “Военные песни”.

Люди привыкли – раз оперный певец, значит, он должен стоять как тумба у рояля или на сцене. Дима тоже хотел, чтобы я сделал такую классику. Но я спрашиваю: почему у рояля? Если полагаться на такие подсказки, то, выходит, гинеколог должен сниматься у гинекологического кресла, а кузнец – у наковальни? Но ведь задача-то стоит другая – показать всем гармоничного человека модельной внешности, а не предметы его работы.

В тот день съемки шли несколько часов. Флоше было скучно. Дима в перерывах подходил к жене, притрагивался, ворковал. Я подумал: почему бы не сфотографировать их вместе? Пиар-агентша занервничала: «Не имеешь права отвлекаться! Мы тебе не за это платим!» А я все равно снял. Афиша с этим фото стала потом фасадом целого дома в Японии. И это символично, потому что за спиной всякого великого мужчины стоит великая женщина. Первый брак у Димы был неудачный, из-за этого у него рушилась карьера. А Флоша помогла стать Диме стать таким, каким мы его знаем.

У нас с ним в силу ряда причин были натянутые отношения в то время, когда у него должна была пройти премьера «Риголеттто» в Венской опере. И тут мне звонит мой старинный друг-музыкант. «Паш, тут такая история...». Он рассказал, что его знакомая учительница музыки из Москвы за 11 месяцев до этого события истратила всю свою зарплату на покупку билетов – для себя и живущей в Австрии дочери. Потом долго откладывала деньги на визу и поездку. И вдруг администрация Венской оперы заявляет ей, что у нее нет билетов.

Это было нечестно по отношению к пожилой женщине. Я написал Диме – попросил его помочь. Не удивился бы, если бы он не ответил. Я знал его состояние перед концертом: настраивался, берег голос – переставал разговаривать по телефону, почти не говорил вслух. Но он написал: билет будет. На его имя. Почти наверняка - на его деньги.

… Теперь Дима поет с Образцовой на небесах. Прожил он мало, но я не считаю, что ему не повезло. Не повезло тем, кто плохо жил и умер бесславно, а Дима и жил потрясающе интересно, и умер на вершине.

На роликах по Америке

 - Вы сегодня гражданин США?

 - И России. У меня двойное гражданство. Но если заставят от одного отказаться, то, скорее всего, откажусь от российского. Русскоговорящих здесь очень много. Я почти не ощущаю оторванности. Русский – практически третий язык в Нью-Йорке. На заборах, где идет стройка, можно увидеть объявления о найме рабочих на трех языках – английском, испанском, русском или украинском. И здесь очень много ученых с постсоветского пространства. Разработкой химического оружия занимается киргиз. В НАСА работают ученые из Одессы. Мой старинный друг, которого я знал по Москве еще с 80-х годов, эмигрировав сюда, изобрел средство от давления. В прошлом году его выдвигали на Нобелевскую премию. Недавно Марк встречался с владельцем фармацевтической фирмы «Джонсон и Джонсон». Когда он напомнил, что пытался некогда продать им свое изобретение за сто тысяч долларов, человек побелел. Свой проект еще на уровне идеи Марк продал за 880 млн. долларов.

- А как у вас с личной жизнью там, в Нью-Йорке?

- Хорошая у меня личная жизнь. Первый раз женился очень рано. Моя жена была дочерью ссыльных крымских татар. Прожили мы с ней довольно счастливо 18 лет благодаря ее мусульманскому воспитанию, мне кажется. Потом расстались, и следующие 18 лет мне не очень везло в отношениях. Все-таки психология западного человека отличается от нашей. Да что там! Даже в Казахстане на севере и юге живут разные люди. В общем, мне было довольно-таки трудно найти свою женщину. Два года назад женился на русской девчонке. Мне с ней очень хорошо.
Моя бывшая жена тоже вышла замуж - за одного музыканта-барабанщика, которым я заслушивался в 1979 году. Он негр. Потрясающий человек и легендарный музыкант. Сестры жены вышли замуж за казахов, сын женился на дагестанке. Так что полный интернационал и никакого расизма. Я был уверен, что и во мне тоже есть тюркская кровь. Сдал анализы ДНК, оказалось – ни грамма.

- Словом, вы счастливы сегодня?

- Да! Вот жена прилетела из Москвы, она там работает на телеканале «Россия-24». Кстати, у нас с ней в прошлом году случилась драма: мы попали в ДТП. Это было чудо, что на нас не оказалось даже синяков – нас задела машина, которая неслась со скоростью 100 километров в час. Мы тогда с женой решили на роликах поехать из Нью-Йорка в Сан-Франциско и увидеть мир не искусственный, в котором я живу (театр и кино), а реальный. Машина нас сбила, когда мы прошли четверть пути.

Откуда возникла эта идея с роликами? Когда я приехал сюда, в кармане у меня был всего полтинник. Я привык жить в Москве на довольно-таки широкую ногу. А тут – бах! - денег нет даже на метро. Поэтому стал ездить на роликах. Скоро они стали продолжением моих ног, я мог находиться на них по 12 часов в сутки.

Так вот, путешествие из Нью-Йорка до Сан-Франциско было интереснейшим. На нашем пути лежали города, в которых живут несколько испуганных старушек, а все здания стоят пустые. Здесь, в Америке, столько же проблем, сколько и в других странах. Просто это умело скрывается – там пропаганда работает очень хорошо. И есть такие места, куда лучше не попадать ни днем, ни ночью. Мы могли одну ночь ночевать в отеле, где во время гражданской войны встречались представители Юга и Севера. Другой раз – остановиться в мотеле, полном придорожных проституток, наркоманов и дальнобойщиков. Это было опасно, но интересно. А однажды ночь застала нас на старом чешском кладбище. Начался дождь, пришлось разбить там палатку. Вот так за три дня мы побывали практически в трех разных Америках. В том числе и в реанимации.

Автор: Сара Садык

Комментарии

Нет комментариев

Комментарии к данной статье отсутствуют. Напишите первым!

Оставить мнение