СРЕДА, 19 ДЕКАБРЯ 2018 ГОДА
2750 12-01-2018, 00:02

Казахский парень, выросший в Германии, решил вернуться на родину


Песня «Ты мой кофеин» казахстанской группы «Кофеин» заняла четвертое место в рейтинге украинского телеканала «М- 1». Ее композитором-аранжировщиком выступил Сырым Набикулов. Тот самый, который сочинил музыку для церемонии открытия Универсиады-2017 и яркого номера в исполнении дуэта Зарина Алтынбаева/ Димаш Кудайбергенов. Ранее написанная им же «Кен дала» вошла в двадцатку лучших песен десятилетия в рейтинге Казахского радио.

Родом из Темиртау
Он называет себя неоказахом. В восьмилетнем возрасте его увезли в Германию, а через 16 лет Сырым вернулся в Казахстан, хотя там, на чужой земле, уже начал заявлять о себе как музыкант. О своей непростой судьбе он рассказывает, заразительно похахатывая. И вместе с ним почему-то смеются все, кто находится рядом, хотя от услышанного впору заплакать.
Родился Сырым в Темиртау во втором браке матери.
– Наша деятельная мама, узнав, что в Германии лечат больных ДЦП и делают отличные протезы, повезла туда в 1994 году моего двоюродного брата и еще одну женщину, которая попала под рельсы и осталась без ног и одной руки, – вспоминает Сырым. – Но сначала она добыла средства на их лечение. Мы с сестрой (мне было тогда 8, а ей – 17) были при них вроде сопровождающих. В Мюнхене мама оставила нас на попечение одной казахской семьи, переселившейся из Турции, а сама с безногой женщиной поехала во Франкфурт. Когда она вернулась, приютившие нас люди выставили громадный счет, куда включили покупки, которые никто из нас и в глаза не видел. Съехав от них, мы стали выживать самостоятельно. За три года поменяли девять квартир, бывало, даже голодали, но это было интересное время. Мама пошла на курсы немецкого языка, меня отдали в школу, сестра окончила курсы и поступила в университет.
Когда мне исполнилось 17, у меня появилась девушка. В разгар отношений мы пару раз прогуляли занятия в школе. Ее отец (моя девушка была из семьи турок-переселенцев), узнав об этом, избил дочь по полной программе. Увидев на ее теле громадные, с ладонь, синяки, я сказал ей, что у нее есть только два пути: «Или ты остаешься дома и из тебя отец-психопат делает калеку, или убегаешь, чтобы спастись. Если выберешь второе, ты не одна. Рядом будут я и государство». И она решила убежать.
Первый этап защиты подростков в Германии такой: представители государства опрашивают обе стороны – и ребенка, и родителей. Конечно, им выгодно, чтобы стороны пришли к согласию. Поэтому, вняв слезам рыдающего отца, они через пару месяцев отправили Сание домой с условием, что ее два раза в неделю будут посещать социальные педагоги. Заключение об избиении, которое я добыл у врача, не помогло.
Первые три недели все шло нормально, потом отец снова взялся за свое – чуть не избил дочь прямо на глазах у воспитателей. Те дали заключение, что Сание не может больше находиться рядом с ним. Ее отселили до достижения совершеннолетия в государственное жилье, а отцу запретили даже приближаться к дочери. А наша с ней любовь с тех пор пошла на спад. Она ушла от меня к другому, а я, признаться, не очень-то и переживал. Потом у меня были другие девушки, но все как-то не складывалось. Встречался, к примеру, почти два года с немкой, но у нее было совершенно другое, эгоцентричное воспитание. Эмансипация и феминизм, которым так привержен Запад, сильно искажают женскую суть. В Германии я видел девчонок, признававшихся, что им нравится, когда мужчины бьют их. В поисках таких экзотичных ощущений и чтобы не сойти с ума от размеренной жизни, они выходят замуж за патриархальных турок и иракцев. Но не думаю, что такие браки бывают счастливыми.
Кстати, я и сам тоже в 17 лет ушел из дома. Мама пыталась контролировать меня, мы часто ссорились, и я поселился сначала в приюте для бездомной молодежи, а месяца через три – в общаге для таких же, как сам. В нашей шестикомнатной квартире проживала «солянка» – афганец, иранка, африканка из Бурунди, турок и я, казах.

Немцы достали!
Конечно, после полуторагодичной войны с отцом Сание у меня был спад в учебе. Чтобы не остаться в выпускном классе на второй год, я ежедневно по пять-шесть часов зубрил математику, экономику и, в общем, худо-бедно, но сдал государственные экзамены. А мне исполнилось уже 19, что делать дальше – не знаю. Хотелось, конечно, иметь дело с музыкой. А тут как раз искали звукорежиссера для проведения массовых мероприятий. На кастинг пришли 600 человек, я прошел в шестерку, но дальше меня отсеяли. Даже расстроиться не успел, как воспитатели из нашего общежития сообщили про кастинг на государственный проект. Из 500 претендентов выбирали 30 человек. Я под аккомпанемент гитары спел «Көзімнін қарасы» Абая, показал чуть-чуть актерское мастерство, чуть-чуть музыку собственного сочинения, чуть-чуть восточные единоборства. Короче, продемонстрировал все, что знал еще с детства, ну и мой казахский колорит тоже, конечно, сыграл роль: «О! Мы берем тебя. Действуй!».
Мюзикл, с которым мы собирались выйти не только к немецкому зрителю, готовили полтора года, а за следующие полтора объездили всю Германию и даже побывали с гастролями в Италии. Но потом настал момент, когда я вновь задал себе вопрос: чем мне заняться дальше? Диплом у меня так и не появился, но я твердо знал, что хочу писать музыку. Чтобы оплатить квартиру, где я поставил мини-студию, работал одновременно барменом, воспитателем в продленной группе и продавцом. От полной ставки – например, менеджера филиала компании компьютерных игр – отказывался сам, чтобы иметь свободное время для занятий музыкой.
Кстати, опыт воспитателя в продленке был очень интересным. В мою группу ходили дети, приехавшие из кризисных точек мира. Среди них – маленький албанец, который видел, как снимали скальп с его отца, африканский мальчик, чью маму убили на его глазах. Кстати, когда я жил в общаге, моим соседом был афганский парень, рассказывавший, как он с друзьями бегал за мячом по футбольному полю, а над ними летали ракеты… В Германии, куда стекаются беженцы со всего мира, можно услышать много подобных историй. Но с детьми, познавшими цену жизни, работать оказалось нетрудно. Самые вредные как раз те, кто рос в достатке. А эти всегда улыбчивые ребята тянулись к хорошему. Нет, и агрессия в них тоже была, но под влиянием опытных педагогов-психологов она постепенно исчезала. Конечно, когда идет такой большой поток людей из других стран, всегда будет маленький процент неадекватных, но я был свидетелем того, как в центре Мюнхена сирийцы, овладевшие языком за два-три месяца, раздавали розы местным жителям в знак благодарности за то, что те им помогают.
Но я отвлекся. Все мои подработки не мешали главному – музыке. В те годы я познакомился с хореографом Уитни Хьюстон – Патриком Пэйшентом, у которого была своя школа в Мюнхене. Потом жизнь свела меня с Яной. Актриса и певица, она родилась в Караганде. Ей было года два-три от роду, когда мама привезла ее в Мюнхен. Мы с ней стали выступать вместе: Яна пела, я аккомпанировал ей на гитаре. Нашим менеджером стала Марианна, дочь Вадима Казаченко, солиста российской группы «Фристайл». «Раскрутились» мы быстро. Дошло до того, что компания BMW пригласила нас в Австрию спеть на мировой презентации своего мини-кабриолета. Начали мы писать музыку и вместе с Дэшом Эндрюсом, человеком, который в 2005 году сочинил мировой хит «Мария».

Но однажды я почувствовал, что мне надо возвращаться домой, в Казахстан. Первый раз такая мысль появилась лет в 18-19. А когда мне исполнилось 24, решил: все, хватит, этот немецкий менталитет, замешанный на хладнокровии и запрограммированности, меня достал вконец! Мне все больше и больше не хватало теплоты. Хотя в моем телефоне было 500 или 600 контактов, позвонить в любое время суток мог только по одному или двум номерам. Это не очень-то весело – в свой день рождения сидеть в ресторане наедине с бокалом вина.
К 2009 году я созрел окончательно: возвращаюсь домой. За три месяца управился со всеми делами: привел в порядок и сдал квартиру, и все – как будто меня в Мюнхене и не было. Переехал в Атырау, где у нас очень много родственников. Работал у тети (она хозяйка комплекса «Райхан», где есть гостиница, ресторан, химчистка) техническим директором, но вскоре мы с ней немного поругались, и я ушел.
Устроился арт-директором в ночной клуб, а заодно работал с Асель Абдрахмановой, певицей, занявшей второе место на конкурсе «Жас канат». Мы с ней написали много песен, провели ее сольный концерт на площади Махамбета и Исатая. Очень трудно пришлось, мы изнервничались, пока выбивали разрешение у областного департамента культуры.

Казахи сами себя загоняют в угол
После этого концерта меня свели с Кайратом Тунтековым. Он в то время готовился к «Новой волне» и попросил меня написать песню. Я написал, ему понравилось. А я после встречи с ним решил перебраться в Алматы и с 2010-го по 2014-й год жил здесь, после чего перебрался в Астану. Женился, сейчас у меня растет дочь. Пишу музыку, тружусь в шоу-бизнесе. И у меня, наконец, сложились отношения с мамой – на расстоянии у нас с ней все хорошо. Раньше во мне все бурлило и кипело от маминой безапелляционности, от ее желания решить все за всех. Но после возвращения в Казахстан я, кажется, стал понимать, почему она так рвалась за границу. Как любая женщина, мама хотела для нас лучшей жизни – качественной еды, бытового комфорта – и при этом стремилась к тому, чтобы мы, ее дети, были самостоятельными.
Она тоже скучает по Казахстану, но в Германии жизнь намного комфортнее, чем здесь. Да и на пенсию там прожить легче. Для меня же главное – это душа, я по натуре спонтанный и сумбурный. Потому и отказался от немецкого гражданства. Сестра тоже порой сходит с ума от немецкой упорядоченности, но у нее муж – немец, и их дочка считает своей родиной Германию. Стремительный и современный, зять буквально завоевал мою сестру. Она у нас достаточно закрытый человек, но когда будущий муж сказал ей, что у них совпадают дни рождения, сестра ахнула и наконец-то приняла его ухаживания. Все у них вначале было хорошо, но с годами разница менталитетов не стирается, а углубляется. Когда, как призналась сестра, постоянно раздумываешь над тем, звонить или не звонить той же немецкой подруге, – это убивает. Я ей постоянно твержу: приезжай в Казахстан, поживи здесь хотя бы полгода, наберись эмоций. Но таких длинных отпусков не бывает, и она смогла приехать только на две-три недели.
В Казахстане я встретился с отцом. Он и другие родственники с его стороны, оказывается, давно искали меня через программу «Бармысын, бауырым». И вот как-то звонит мне знакомый продюсер: «Ты без отца рос, что ли? Тебя ищут». И дал номер телефона. Первый разговор с моей стороны был пассивный. «Да». «Все хорошо. Как вы?» А он: «Сырым, балам, сыночек! Скучаю по тебе!».
… Меня часто спрашивают: зачем я бросил благополучную и благоустроенную Германию? И не жалею ли об этом? Нисколько не жалею. У нас тут уж точно не заскучаешь. А самое главное – я здесь многое приобрел в духовном смысле, и это отразилось на моей музыке. У нас много талантливых от природы людей, которых надо раскрывать, но мешают некие комплексы. В Европе хорошо понимают, что талант – это нечто долгосрочное, на чем можно заработать. А у нас его отпихивают, говоря, что, мол, «незаменимых нет». Почему наши люди злые? Потому что их не слышат. А с другой стороны, сами казахи ставят себе преграды, загоняют в угол, потому что хотят быстро заработать деньги, не думая о будущем. В этом, как мне кажется, сказывается голод 90-х и даже 30-х годов. Надо сорвать куш здесь и сейчас, поскольку неизвестно, что будет завтра. И этот страх, это тревога по поводу будущего заставляет брать и брать…
А к музыке казахи почему-то относятся вообще как к клоунаде. При этом леди Гагу пригласили сюда за три миллиона долларов, рэпер Канье Уэст тоже приезжал за такие же деньги. Почему у нас иностранным певцам платят фантастически много? Потому что для казаха иностранец – из более высокой касты. Эта манипуляция работает испокон веков.

Комментарии