ПОНЕДЕЛЬНИК, 16 ИЮЛЯ 2018 ГОДА
1475 7-04-2017, 00:18

Щит и меч: о генерале КГБ Танирбергене Жалмагамбетове

KZ RUS ENG

К его мундиру был прикреплен знак «Почетный сотрудник органов государственной безопасности», на нем изображены щит и меч – воплощение справедливости, силы характера и готовности защищать свое Отечество, стоять на страже законности. Мундир, тем более если он генеральский, должен выглядеть безупречно. И жизнь генерала как бы подчинена протоколу, выверена до минуты. Танирберген Жалмагамбетов свыкся с этим за 41 год службы в органах госбезопасности, не мыслил жизни иной. И даже когда подал в отставку, уволился из КГБ по возрасту, он не расслабился, не остался не у дел. Он, можно сказать, дня не пробыл дома. Тогда же, в апреле 1984-го, стал директором гостиницы «Казахстан». Самой крупной в Алматы, высотной.

Все тот же распорядок дня, все та же выправка и собранность, все та же готовность номер один к любым нештатным ситуациям. И лишь четыре года спустя, сложив с себя директорские полномочия, он на какой-то миг ощутил, что не при исполнении. Но лишь на миг.

Натуру, свыкшуюся с железной дисциплиной, уже не изменить. И утром, словно бы отгородившись от домашних, он, как обычно, минута в минуту, сел за рабочий стол. Под рукой был пухлый скоросшиватель – «А.Я.Чаянов. Архив». Еще в годы службы, занимаясь неизбежной текучкой, он однажды обнаружил этот пласт материалов, как бы канувших в лету, ушедших в небытие. Вопреки сверхзанятости он раскрыл первую папку, по диагонали просмотрел несколько формуляров. Задержался взглядом на снимке – анфас и в профиль. Лицо изможденного человека. Но в глазах светился ум. И в них плескалась боль. Это могло отвлечь от дел. Танирберген вернул папку на место. Некогда. Как-нибудь после.

Он был далек от сантиментов, профессия и положение накладывают на характер каждого из нас свой отпечаток. Но та боль в глазах умного человека отчего-то не забывалась, бередила сердце, являлась вновь и вновь. И он вернулся к тревожащему пласту документов, он вновь раскрыл ту папку, внимательнее вник в нее. Потом выкраивал время, возвращался вновь и вновь. Там был сгусток боли. А рядом папки еще и еще. Недоброй памяти год 1937-й. Жертвы сталинизма, жертвы беззакония. Их надо возвращать из небытия. Он не знал еще, как это сделать, но делать это было необходимо. Сам он пришел в органы НКВД в 1943-м и дело Чаянова (а это годы 1934-1937) вести, естественно, не мог. И обратился он к архивным материалам, чтобы вернуть истории правду, рассказать о судьбах невинных жертв политических репрессий, чтобы органы КГБ самоочищались, чтобы приоритетом их деятельности были общечеловеческие ценности, служение Отечеству, а не «защита классовых интересов».

Но лишь теперь, ощутив невесомость и непривычную свободу от служебных дел, он вновь раскрыл вожделенную папку. А дальше… рука потянулась к перу, перо – к бумаге. И на девственно чистом листе своей генеральскою твердой рукой он вывел название того, что будет написано и в 1991-м с готовностью напечатано в журнале «Простор», – «Последние дни профессора Чаянова».

Работалось легко и вдохновенно. Его перу была присуща легкость. Наверное, сказалось то, что он еще в 1950 году экстерном с отличием окончил Карагандинский учительский институт. Но это не утолило его жажду знаний, и в 1956-м он заочно окончил КазПИ имени Абая. Написание служебных бумаг для него не было тягостной обязаловкой, он вкладывал в них душу.

Работа над эссе о Чаянове увлекла и не могла не взволновать Танирбергена. Один из крупнейших экономистов, труды которого не утратили своей новизны и по сей день, Чаянов из ярославской тюрьмы был доставлен в Алматы отбывать ссылку в июле 1934 года. Полвека спустя, работая над очерком о Чаянове, Танирберген сумел связаться с его сыном, получил в свое распоряжение письма ученого, написанные родственникам из Алматы в Москву. В письмах дышал наш город далекой поры тридцатых годов. Но главное – на страницах эссе Танирбергена оживал облик интеллигентного человека, умного, талантливого, честного, оклеветанного и растоптанного. Его вина была в том, что он указал на преступную нелепость раскулачивания и коллективизации, приведшую к повальному голодомору. И это взбесило вождя мирового пролетариата. Чаянов был обречен, хотя, казалось бы, ничто не предвещало трагической развязки.

Чем ближе был финал эссе, тем больше сомнений охватывало Танирбергена. Он отдал жизнь работе в НКВД-КГБ, он считал, что здесь имеют право работать лишь люди с чистой совестью и с чистыми руками. Его собственная совесть была тем безошибочным мерилом, тем компасом, что указывает путь к справедливости. Когда к нему обращались люди в поисках этой справедливости, люди, ставшие жертвой беззакония, он вставал на их защиту всею мощью своего темперамента, своих полномочий. Так было еще в пятидесятые годы, когда он работал оперуполномоченным Управления госбезопасности Карагандинской области. К нему обратилась жена репрессированного писателя Сайдиля Талжанова. Причем репрессированного дважды. Она сбилась с ног, стучась в кабинеты карательных органов, пытаясь отстоять доброе имя своего мужа, передать ему кое-что из вещей и хоть какие-то продукты, вернуть из-под ареста его рукописи, реабилитировать их. Наверное, ей повезло, что она попала на прием к Танирбергену Жалмагамбетову. Человеку скупому на проявление чувств, даже суровому. Но он проникся ее бедой, внимательно выслушал, дал исчерпывающие разъяснения, а главное – помог ей добиться свидания с мужем, съездить в Сибирь, где тот томился в неволе. Такое не забывается, остается в сердце человека навсегда. Много позже, уже в годы перестройки, она рассказала об этом в газете «Қазақ әдебиеті». От него веяло скрытой человеческой добротой, писала она, я чувствовала его поддержу, верила, что он не оставит человека в беде.

Там же, в Караганде, ему поручили расследовать дело нарушителей устава сельхоз­артели в Каркаралинском районе. Свидетельства были крайне противоречивыми, и от решения оперуполномоченного зависела судьба и председателя колхоза, и многих рядовых колхозников, очень многих. Их обвиняли во вредительстве, им грозила суровая кара, его приговор мог стать окончательным и обжалованию не подлежал. От молодого чекиста ждали решительных мер, неуклонного следования суровым законам. Он вошел в контакт с колхозниками, вник во все речи и мнения. И поначалу был крайне озадачен. Как же так! Налицо явный оговор. Это его возмутило до глубины души. И он со всем пылом молодого сердца встал на защиту оболганных и оклеветанных. Он, в сущности, подарил им возможность и счастье жить дальше под этим небом, где светит солнце и могут разразиться грозовые ливни. Но это и есть жизнь во всей ее полноте.

А Чаянова уже в Алма-Ате арестовали вторично. Необоснованно, внаглую, пользуясь вседозволенностью, используя привычные ярлыки: вредительство, контрреволюция… И теперь, десятилетия спустя, надо было назвать заплечных дел мастеров, но это как бы бросит тень на органы. И умалчивать об этом нельзя.

Он был беспощаден, описывая методы дознания так называемых «чекистов». И надо непременно назвать их имена, дать им характеристики. Кустов, главный фальсификатор, он был инициатором повторного ареста, он выбивал признательные показания, он заставлял Чаянова и его коллег по работе оговаривать себя. Они, дескать, занимались контрреволюционной деятельностью в сельском хозяйстве Казахской ССР. Что двигало Кустовым? А желание выслужиться перед начальством, отрапортовать. Раскрыта, мол, еще одна банда вредителей. Благодаря ему, Кустову, раскрыта и обезврежена. А это новая звездочка в петличке. Арестованные упорствовали, не признавая свою вину. Это длилось неделю, другую, третью. «Протоколы не оформлялись. Лишь спустя более месяца, 4 декабря 1937 года, Нусинов признал себя виновным в том, что с 1918 года до дня ареста 11 декабря 1936-го являлся активным участником контрреволюционной, террористической, вредительской организации правых. Он показал: “С моим переходим из аппарата Наркомата земледелия Казахской ССР в феврале 1935 г. в Институт экономики началось мое сближение с Чаяновым… Чаянов в свою очередь в довольно откровенной форме сообщил, что он тоже не сидит сложа руки и продолжает вести подрывную работу”».

Тут, правда, маленькая несостыковочка: показания Нусинова даны 4 декабря 1937-го. Однако в приговоре закрытого судебного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР от 27 сентября 1937 г. указано, что Нусинов виновным признал себя полностью и приговорен к высшей мере наказания. В тот же день, 27 сентября 1937-го, его расстреляли.

«Чаянов в течение многих дней не признавал себя виновным «в подрывной антисоветской работе». Его допрашивали конвейером, не давая отдыха, работники НВКД. Следует особо сказать о младшем лейтенанте госбезопасности Николае Кустове, 1904 г. рождения, с низшим образованием. О Кустове, сочинившем справку, по которой выдающийся ученый Александр Чаянов был арестован еще раз, и это вплотную приблизило его к гибели. О Кустове, который сочинил липовую справку от 16 марта 1937 г. о несуществующей вине Чаянова и в убийственном рвении уже рано утром следующего дня самолично забрал ученого из его убогой квартирки №2 по улице Казначейской, переименованной позже в улицу 8 Марта, 35. Его, Кустова, в конце концов тоже расстреляли. Расстреляли сами чекисты, и как раз за его неостановимое рвение к черновой работе. Как потом будет установлено, он был выдающимся экземпляром человека-изверга».

И дальше вкратце были изложены его методы «черновой работы», которые мы здесь, щадя нервы читателей, приводить не будем.

Вот вам два полюса, думал Танирберген. С одной стороны – Кустов. С другой – Чаянов. Сегодня говорят о мировом значении его научного наследия. Его идеи нашли практическое применение в американском сельском хозяйстве, где в настоящее время доход от экспорта продовольствия втрое превосходит доход от экспорта оружия. Идеи эти широко используются в странах Западной Европы, Латинской Америки, в Индии, даже в Японии. Я должен все это написать и напечатать. В назидание будущему, в назидание потомкам.

Это так важно, что в КНБ работают умные люди. Они с пониманием отнеслись к просьбе генерал-майора использовать в открытой печати архивные материалы, которые в основе своей не для сторонних глаз.

Это был не первый его литературный труд. В активе генерал-майора книги, которые вызвали живейший читательский отклик: «Троцкий в Алма-Атинской ссылке» и документальная повесть «Гром не грянет» о попытке угона самолета преступниками, об опасности, которую несет в себе терроризм.

А дальше… дальше работал печатный станок. И наступил день, когда Танирберген взял в руки пахнувший типографской краской свежий номер журнала «Простор». Он прочитал два первых абзаца своего эссе о Чаянове. Собственно, все остальное он помнил наизусть. То были редкие мгновения, когда человек может оценить плоды своих трудов. И мысль невольно потянулась в прошлое. В туманную даль двадцатых, тридцатых, сороковых годов.

Ему было три года, когда он попал в интернат для детей шаруа (крестьян). Потом школа крестьянской молодежи в Шалкаре. Рабфак в Аральске и Кызылорде. В 16 лет он уже служил писарем штаба военизированной охраны водного транспорта Аральского бассейна. Потом несколько лет были отданы работе в Сельхозбанке. Судьба как бы нащупывала его жизненный путь. Главное произошло в 1943-м: Аральский райком партии направил его на службу в органы государственной безопасности. А дальше – трудные ступени роста, неуклонное движение вперед и вверх. Он там, где всего нужнее его сноровка, знания и обретаемый опыт. А это управление Министерства госбезопасности Кызылординской области, Карагандинское управление МГБ. Кокшетау, Акмолинск, Целинный край, Южно-Казахстанская область, Алматы. Оперуполномоченный, начальник отделения, начальник облотдела, а затем и облуправления КГБ, член коллегии КГБ Казахской ССР. В октябре 1977 года постановлением Совмина СССР Танирбергену Жалмагамбетову присвоено звание генерал-майора.

Минуты и часы раздумий наедине с самим собой. Сорок один год отдал он службе в КГБ. И все эти годы – борьба с организованной преступностью в области экономики страны, борьба с подрывной деятельностью противника, разоблачение агентуры его спецслужб, изменников родины, воевавших на стороне фашистских захватчиков. Конкретно? А вот этого не надо, на то мы и чекисты, чтобы держать язык за зубами.

Война прошла по каждому из нас безжалостным катком. И, размышляя о ней, приходишь к выводу, что каждый солдат по обе линии фронта – жертва войны. Тем более военнопленные. Сколько же их легло в землю на чужбине! Пунктуальные немцы в своих пределах могилами наших солдат озаботились. А мы их могилами? Где и сколько их у нас похоронено? Сведения об этом были в КГБ. Танирберген их поднял, поставил на государственный уровень, упорядочил, составил реестр, добился разрешения обнародовать. Фамилии, имена и место погребения умерших. Он передал этот скорбный мартиролог президенту РК Нурсултану Назарбаеву. И когда на заре независимости к нам, в молодую суверенную республику, прибыл с официальным визитом президент Германии Роман Херцог, Нурсултан Абишевич вручил ему два тома бесценных документов. Немцы были тронуты до глубины души этим бескорыстным актом гуманизма.

Страна переживала непростые времена. Лихие
90-е. Особенно трудно было в глубинке. Производство «на боку», работы нет. Танирберген знал об этом не понаслышке. Он был на связи с земляками из Шалкара и Аральска. Помочь бы им, но как? Душа томилась в неведении. Краем глаза он видел: жена внимательно следит за ним, понимает его состояние. Сердце Жупар было как чуткий барометр, оно отзывалось на все его проблемы, готово было прийти на помощь. Но что в этой ситуации мог сделать генерал запаса, думал он. А вот что: он закупил швейное оборудование и отправил его землякам. Землячкам. По сути, трудоустроил их. Они наладили там швейное производство. Он помог им выжить в невероятно трудные времена.

Уйдя на заслуженный отдых, он смог наконец-то уделить внимание внукам. О, с каким наслаждением он вместе с ними осваивал новую электротехнику! Видеомагнитофон, мобильные телефоны. Да что там! Микроволновка тоже чудо из чудес. Он смотрел на ликующих внуков, а сердце как булыжник поворачивалось в груди. В Приаралье беда с экологией. Особенно страдают дети. Им нужна помощь. С питанием, с медикаментами. И генерал-майор в отставке Танирберген Жалмагамбетов инициировал создание благотворительной ассоциации «Антитеза», стал ее президентом. Соучредителями стали видные общественные деятели, ученые, люди творческих профессий. Его, Танирбергена Жалмагамбетова, избрали президентом.

Характер генерал-майора был как кремень. А сердце – всеохватным, всеотзывчивым. Однажды оно исчерпало все свои ресурсы. И он ушел из жизни.

К последнему приюту гроб с телом генерал-майора Танирбергена Жалмагамбетова везли на орудийном лафете. Стоял тишайший алматинский сентябрь. На алых подушечках покоились ордена – боевого Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, медали «За боевые заслуги», «За победу над Германией», всего 17 правительственных наград.

Он уходил в вечность, уходил в легенду. Его именем назвали улицу в родном Шалкаре. Он прожил жизнь, служа Отечеству. Такие люди есть соль земли.

Автор: Адольф Арцишевский

Комментарии

Нет комментариев

Комментарии к данной статье отсутствуют. Напишите первым!

Оставить мнение