ЧЕТВЕРГ, 18 ОКТЯБРЯ 2018 ГОДА
3339 3-03-2017, 00:17

Феминистский адвокат: Наталья Слекишина, Жибек Мусинова и другие

«Меня часто спрашивают, в чем секрет моего успеха. А все очень просто: чтобы в женщине признали специалиста высокого класса и перестали смотреть на нее как на представительницу слабого пола, она в своей профессии должна быть вдвойне лучше, чем мужчина», – говорит Айман Умарова, которую после ряда блестящих побед в суде стали называть «феминистским адвокатом».

Правдолюбка Айман

– Я всегда хотела работать в адвокатуре, но шла к этому долго, – рассказывает Айман. – Начинала карьеру обычным юристом на предприятии, потом пригласили в финансовую полицию расследовать хищения, дальше в моей жизни был ГСК – государственно-следственный комитет. Работая по делам, связанным с наркотиками, вымогательством, сводничеством, видела много грязи. А главное – всегда чувствовала, что это не мое. В 2000 году, наконец, пришла в адвокатуру.

–А как получилось, что вы стали специализироваться на делах, связанных с изнасилованием?

– На самом деле такого узкого направления, как изнасилование, нет. Оно относится к общеуголовным делам. Адвокаты сами выбирают те категории дел, которые им по душе, а я по натуре правдолюбка. Когда узнала, что, оказывается, масса случаев, связанных с изнасилованием, не доходит до суда, была в шоке!

Хорошо помню первое свое дело. Лет 15 назад вышел на меня один бизнесмен. Он рассказал, что в кафе, которым он владеет, часто приходят сотрудники правоохранительных органов с разными «маленькими» просьбами. Когда он отказался выполнять их бесплатно, наказание не заставило себя ждать. Как-то он принял официанткой некую девушку. Не прошло и недели, как та обвинила хозяина в изнасиловании. Добившись, чтобы моего клиента отпустили под подписку о невыезде, я решила добиться очной ставки с потерпевшей. А она… не пришла. Далее выяснилось, что девушка уже несколько лет находится в розыске за совершение уголовно наказуемого деяния.

Спустя некоторое время я защищала парня, который подозревался в групповом изнасиловании. И тоже возникло ощущение, что что-то в этом деле идет не так. Потерпевшая, давая показания в суде, в какой-то момент вышла из себя и выдала в адрес моего клиента: «Ну и что, что не насиловал? Он стоял и улыбался, когда надо мной надругались». Как бы мне ни было противно, но как адвокат я вынуждена была придерживаться позиции своего подзащитного: совсем наказания он не избежал, но полученный им срок был условным.

Роковая ниточка

– А когда вы почувствовали себя узнаваемым адвокатом?

– После жанаозенских событий был осужден и уже отбывал наказание в учреждении ГУ ЛА 155/14 КУИС Алматинской области журналист и правозащитник Владимир Козлов. Я оказывала ему правовую помощь на стадии исполнения наказания. Это очень сложно – несколько раз в неделю посещать «мужскую зону». А тут еще общение с прессой! Когда я пыталась отказываться от интервью, журналисты начинали додумывать то, что происходит там, за воротами зоны. Потом пошли дела, по которым ежедневно приходилось давать до десятка и даже больше интервью. Так я и стала медийной персоной.

Дело журналистки Юлии Козловой тоже стало своего рода прецедентом: впервые за 25 лет независимости представитель независимой прессы был оправдан нашим судом. Де-факто это дело было связано с иском АО «Казком» к ее коллеге Гюзаль Байдалиновой, а сама она проходила свидетелем, имеющим право на защиту. Де-юре журналистку обвиняли в незаконном приобретении и хранении наркотиков. На суде я потребовала, чтобы мне показали вещественные доказательства. Открывают – а там… всего один пакетик, хотя при обыске в квартире обвиняемой их было два. Смотрим видеосъемку, на ней тоже четко зафиксированы два. Правоохранительные органы предоставили суду вместо другого пакетика какой-то маленький моток ниток.

Выходит, что опечатанные в присутствии понятых вещественные доказательства открывали перед экспертизой? Но в таком случае их наличие вообще нужно ставить под сомнение. Кстати, что касается понятых: на видео четко видно, что они расписываются, но на суде их подписи отсутствовали. В итоге наш отечественный суд оправдал Юлию Козлову.

– Помнится, в те дни вы еще активно участвовали в деле о продаже младенцев в алматинских роддомах. За этой историей следила вся страна.

– Дело Гульмиры Саутовой попало ко мне случайно. Я тогда пришла на передачу «Наша правда» на КТК в качестве приглашенного эксперта. Вначале было откровенно скучно. Речь шла о каких-то алиментах. Муж не хочет платить их, требуя провести ДНК-тест. «А в чем проблема? – спросила я. – Кто против-то?». И тут женщина, требовавшая алименты, рассказала: ребенок им не родной, он куплен в роддоме! Страсти до того накалились, что прямо в студии участники телешоу стали просить меня, чтобы я взялась за это дело. Пришлось уступить.

Поехали в ДВД делать явку с повинной, и с этого момента меня и мою подзащитную каждый день стали показывать по телевизору. Интервью даем только мы с ней, а все остальные, особенно покупатели и продавцы, прячут лица. Страна гудит: оставят женщине ребенка – не оставят, закроют ее – не закроют. На улице ко мне то и дело подходили незнакомые люди: «Как вы думаете, оставят Гульмире ребенка?». И опять был создан прецедент: назвав ее преступницей, суд освободил женщину от уголовной ответственности и оставил ей куп­ленного ребенка. Другие покупатели (всего было установлено 15 эпизодов продажи младенцев) получили такой же приговор, поскольку ювенальным судом Алматы была применена Конвенция о правах ребенка.

Параллельно в те же дни я вела дело Сакена Тулбаева. Осудив за религиозный экстремизм, суд приговорил его к дополнительному наказанию – вынес решение о запрете на религиозную деятельность. Я и правозащитник Евгений Жовтис заявили на пресс-конференции, что это является нарушением Международного пакта о гражданских политических правах. В своем ходатайстве в Верховный суд РК о пересмот­ре приговора я поставила вопрос: каким образом должен исполняться «запрет на религиозную деятельность»? Не означает ли это запрет на молитву? Верховный суд, истребовав дело, отменил дополнительное наказание и дал разъяснение, что запрет может быть вынесен только на экстремистскую деятельность, но никак не на отправление религиозных обрядов.

Дитя четырех отцов, или пытки «по любви»

– А как вышла на вас осужденная Наталья Слекишина?

– Однажды вечером я увидела репортаж из женской колонии в поселке Жаугашты Алматинской области, куда телевизионщики приехали снимать какой-то праздник. И вдруг вижу, как к камере подошла некая женщина. Она заявила, что родила ребенка от изнасиловавших ее четверых сотрудников тюрьмы.

Надо же, думаю, какая смелая: сидит в колонии и требует соблюдения своих прав. Одновременно тревожный вопрос: что будет-то теперь? Ее ведь забьют. Следующая мысль: раз это транслируют по республиканскому телеканалу, значит, ей дадут адвоката. Спустя какое-то время одна моя знакомая рассказала мне историю осужденной женщины. Оказывается, адвоката у нее нет. «Почему? – спросила я. – Это же опасно – оставлять ее одну после такого интервью». «Откуда у нее деньги на адвоката?» – ответила знакомая. И тут меня словно кто-то за язык потянул. Я сказала, что если дойдет до этого, то я готова оказать отважной женщине правовую помощь безвозмездно.

 И что вы думаете? В один прекрасный день рыдающая Наталья Слекишина (та самая осужденная) вышла на меня: «Вы обещали стать моим адвокатом». В ее рассказе все было абсолютно понятным и логичным: человек, не имеющий специального юридического образования, не может так складно все придумать в свою пользу. Оказывается, следственные органы решили отправить уголовное дело, возбужденное по заявлению Натальи Слекишиной, в суд по статье «превышение полномочий без применения насилия», хотя возбуждено оно было по статье «изнасилование».

Когда дело все-таки направили в суд по этой статье и плюс за «превышение полномочий» со стороны только одного надзирателя – Руслана Хакимова, я заявила, что в отношении всех четверых сотрудников, подозреваемых в изнасиловании, нужна дополнительная квалификация – сексуальные пытки. Согласно ратифицированной нашей страной Конвенции против пыток, изнасилование, о котором идет речь, – из ряда вон выходящее событие, поскольку оно было совершено в закрытом учреждении. Известные правозащитники Жемис Турмагамбетова и Евгений Жовтис направили в Генеральную прокуратуру свое правовое мнение по делу Слекишиной.

Все шло вроде бы нормально, но, приехав однажды в суд и встретившись перед процессом со своей подзащитной, я увидела, что лицо у Натальи распухшее, на нем видны следы побоев – синяки и царапины. А самое главное – она вдруг заявила: «Я от вас отказываюсь. Больше, пожалуйста, не приходите ко мне». Стоявший рядом подозреваемый в изнасиловании Хакимов, увидев, что я его заметила, отошел в сторону. И тут Наталья, глотая слезы, призналась: «У меня дети. Если не откажусь от вас, с ними может случиться все что угодно».

Во время суда у трех других насильников, которые превратились в свидетелей, вид был предовольный. Наталья ведь сказала то, чего они от нее добивались: с Русланом Хакимовым, отцом ее ребенка, все было «по любви». Но когда судья Айсара Жилкибаева потребовала в деталях рассказать о добровольном сексе с надзирателем, клиент, что называется, впал в ступор: Наталья не смогла на ходу придумать то, чего не было. Судья после этого поставила под сомнение утверждение о добровольном сексе.

На следующий день я собрала пресс-конференцию. После широкой огласки подробностей скандального дела мне позвонили из Генеральной прокуратуры: «Почему ваша подзащитная меняет свои показания?». Я ответила, что когда бьют и угрожают, осужденная женщина может сказать все что угодно. С этого дня прокуратура города Алматы взяла на себя ответственность за обеспечение безопасности Натальи Слекишиной и ее ребенка.

 Когда составили новый обвинительный приговор, к двум имеющимся статьям добавили еще и сексуальные пытки, на которых я настаивала, и в итоге насильнику дали 9 лет. В этом и состояла необычность этого дела: впервые в истории не только нашей страны, но и вообще стран постсоветского пространства суд применил эту статью – «сексуальные пытки».

Дело Жибек

– Расскажите о деле Жибек Мусиновой…

– Дело было так. Когда правозащитники стали взывать: «Помоги ей!», я ответила, что это обычное изнасилование группой лиц, и мне такие дела не совсем интересны. «Нет, – убеждали меня. – Оно гораздо сложнее, чем кажется, потому что полиция помогла насильникам скрыть следы преступления». И я, как всегда, под напором общественности сдалась. Очень скоро и сама поняла уникальность этого дела. То, как повела себя Жибек Мусинова, – редчайший случай: казашка впервые открыто и во всеуслышание заявила о том, что подверглась групповому изнасилованию. Заявив «Почему я должна прощать тех, кто растоптал мне душу и тело?», она всему миру рассказала о том, что происходит в городке Есике.

Позиция Жибек импонировала мне: я сама из тех, чье мнение мало зависит от общепринятых в нашем обществе, где руководствуются пресловутым «ұят болады». Насильники пытались уйти от ответственности. Но смысл этого дела в том и состоит, что все пошло не по их сценарию: Жибек отказалась от денег, и каждый из насильников получил по заслугам: от 8 до 10 лет лишения свободы.

Пока мы с Жибек добивались возмездия в отношении обидчиков, очень тяжело пришлось и ей, и мне, ее адвокату. Но ни одному из своих подзащитных я не имею права открыто рассказывать о том, что происходит «за кадром». Если им вдруг покажется, что адвоката можно запугать, то они сломаются.

Когда я выходила после оглашения приговора, родственники осужденных попытались спровоцировать драку. Одна женщина визжала мне в лицо: «Мы тебя проклянем». До машины я шла в сопровождении полицейских. Но Жибек об этом не узнала (ее увели, как только прозвучал приговор):

– За дело Серика Асылбекова, обвиняе­мого в педофилии, вы тоже взялись под давлением общественности?

– Как всегда, упросили, нажимая на то, что парня-сироту оговорили, а потом я и сама, увидев, какой нездоровый интерес к делу проявляет одна известная общественная деятельница, решила добросовестно довести дело до конца.

– А в чем этот интерес проявился?

– Как только я написала в социальных сетях, что ходила в следственный изолятор к Серику Асылбекову, она и ее союзники почему-то вдруг стали копаться во всех уголовных делах, в рассмотрении которых я принимала участие. В их версии те, кого осудили, выглядели едва ли не ангелами. Я не могла понять, почему эти люди вдруг так всполошились? Что идет не так?

Все встало на свои места, когда я начала подробно знакомиться с делом: у меня, как и у других защитников Серика, появились сомнения относительно его виновности. Выяснилось, что подозреваемый состоял на учете в психдиспансере. То есть даже если он и совершил сексуальное преступление в 18 лет, его психическое развитие вряд ли тянет на этот возраст, а на взрослый учет он еще не успел встать. Кроме того, были нарушены норма о языке судопроизводства и право на защиту. Подозреваемый, например, заявляет, что не доверяет своим адвокатам, он хочет, чтобы его защищала конкретный адвокат – Айман Умарова. Что должен был сделать суд? Прислушаться к обвиняемому. Вместо этого он выносит постановление, в котором говорится, что имеющиеся адвокаты не могут быть отстранены, так как рассматриваемое дело относится к разряду особо тяжких. Но ведь Серик Асылбеков не говорил о том, что вообще не хочет адвоката. Потом язык судопроизводства. Понятно, что дело должно вестись на казахском, так как подозреваемый не владеет русским. Однако представительница потерпевшего мальчика пишет заявление, что она выбирает русский язык, хотя дело вообще-то рассматривается в отношении не ее, а Серика Асылбекова.

Имелись существенные противоречия между показаниями свидетелей и потерпевших. Хотя у них были одни и те же представители и адвокат. Девочка, которую тоже причислили в разряд «изнасилованных» Сериком, заявила в суде, что ее никто не насиловал.

На сегодняшний день приговор в отношении этого парня вызывает много вопросов. Речь идет о явных нарушениях фундаментальных прав гражданина – на защиту и выбор языка, на справедливый суд и т.д. Еще один момент: прокурор, участвовавший в деле, узнав, что Серик Асылбеков не является военно­обязанным по состоянию здоровья, бросил в суде оскорбительную, дискриминирующую фразу: «Желтый билет что ли?..».

…Пока я не могу сказать однозначно, что или кто стоит за этим делом. Но у меня есть большие подозрения, что этот парень стал разменной монетой в игре, затеянной некими заинтересованными лицами вокруг детских домов.

Комментарии