ВТОРНИК, 19 ИЮНЯ 2018 ГОДА
2143 16-12-2016, 00:23

Холодный декабрь 1986-го: воспоминания о Желтоксане

KZ RUS ENG

То, что произошло в Алма-Ате тридцать лет назад, так или иначе сказалось на судьбах многих людей. Воспоминания каждого из участников и свидетелей событий декабря 1986-го имеют особую ценность и позволяют почувствовать атмосферу того времени. Сегодня мы публикуем рассказы Асанали Ашимова, Азербайжана Мамбетова и Сагина Тажикенова.

«Как без меня меня «женили»

16 декабря 1986 года народный артист СССР Асанали Ашимов с режиссерами Кадыром Жетписбаевым и Сериком Жармухамбетовым должен был лететь в Москву, чтобы сдать картины: он – «Полынь», они – «Турксиб».

– Возвращаясь в тот день в 11 утра c киностудии, я увидел на площади Брежнева небольшую толпу людей, – вспоминает актер. – Но голова была занята другим: как побыстрее собраться в дорогу и успеть в аэропорт. Забежал домой, тут как раз Саги пришел с репетиции. Вместе с ним были его друзья. Сын сказал, что они собираются на площадь. Эта информация проскочила у меня мимо ушей. Я думал только о том, как бы не опоздать к самолету.

Прилетели в Москву, а вечером в гостинице нашего постпредства слышим по радио страшные новости: в Алма-Ате бесчинствующие хулиганы, накачанные алкоголем и наркотиками, прикрываясь националистическими лозунгами, убивают мирных людей – беременных женщин, стариков и детей, поджигают машины. Первая мысль: Саги! Он же говорил, что пойдет на площадь. Кинулся звонить, а связи нет. Ее не было до 22 декабря. Улететь домой тоже было невозможно: все гражданские рейсы отменены, в Алма-Ату вылетали только самолеты с военными. Позже говорили, что в казахскую столицу были отправлены несколько спецдивизий, в которых служили одни сироты. Перед солдатами без роду и племени поставили задачу подавить бунт.

Было тревожно и страшно, но я все равно не верил в то, что власти пойдут против народа. В Москве отношение к нам, представителям Казахстана, в те дни резко изменилось. Даже старухи-вахтерши, которые работали в постпредстве, шипели нам вслед: «Бандиты!», в ресторанах нас не хотели обслуживать.

Когда, наконец, 23 декабря мы прилетели домой, то первое, что я услышал от людей на улицах: как же вы, Асанали-ага, могли пойти против своего народа?!

Оказывается, 17 декабря в газетах вышло обращение к народу, где известные в республике люди осуждали события, происходившие 16-17 декабря на площади Брежнева. Среди прочих подписей была и моя (?!).

Я, естественно, кинулся писать протесты, но никто их не публиковал. Я требовал, чтобы мне организовали встречу с общественностью. Но удалось выступить только перед коллективом АХБК. Эту встречу помогли организовать хорошо относившиеся ко мне люди из ЦК.

Саги, к счастью, уцелел в тех событиях благодаря другу нашей семьи – офицеру КГБ, который стоял в оцеплении. Он по праву старшинства просто прогнал моего сына с площади.

«А меня называли «главарем банды»

(Фрагмент из неопуб­ликованных воспоминаний народного артиста СССР Азербайжана Мамбетова).

– 17 декабря 1986 года я был на площади Брежнева, где получил удар саперной лопатой по голове. Кровь мгновенно залила лицо, от верной смерти спасла плотная каракулевая папаха.

Перед тем как забросить в грузовик, меня тащили по земле, по асфальту, чуть позже, уже бесчувственного, зачем-то повезли в ЦК, потом за город... В больницу я попал глубокой ночью. Когда хирург зашивал рану на голове, я окончательно потерял сознание.

Я еще лежал в больнице, когда меня вызвали в помещение приемного покоя. Увидев незнакомых людей, спросил у заведующей отделением, кто они такие. Она ответила, что посетители хотят увезти меня на допрос в прокуратуру. «Но я вас никуда не отпущу», – твердо сказала доктор. Только тут до меня, кажется, стало доходить, насколько серьезно мое положение, хотя звоночки уже были. Галя (Газиза Жубанова, супруга А.Мамбетова – прим. ред.) каждый день приходила в больницу, а «друзья» не появлялись из опасений, как бы чего не вышло.

Распустили слух, что я был организатором декабрьских событий. Газизу специально вызывали в прокуратуру, чтобы сообщить ей об этом. Думаю, это были происки моих врагов, коих из-за моего дерзкого языка у меня было много и в ЦК партии, и в правоохранительных органах. Я был растерян: «Как же так? Я же на виду у всех! Кроме театра, я нигде не бываю!».

Когда примерно через полгода я пришел в Верховный Совет, мне показали женщину, которая, оказывается, говорила всем, что я был «главарем банды», собравшейся на площади.

Но я забежал вперед. Поняв при виде непрошеных гостей и в особен­ности после слов заве­дую­щей отделением, ка­кие тучи сгущаются надо мной, я прямо из боль­ницы решил позвонить в приемную первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Геннадия Колбина и добиться встречи с ним. На мое счастье, секретаршу еще не успели сменить. Она сразу узнала меня. Сочувственно сообщила, что в курсе произошедших со мной несчастий. Пока мы с ней разговаривали, в приемную вошел Колбин, и она, сказав, что звонит депутат Верховного Совета, народный артист СССР Азербайжан Мамбетов, передала ему трубку.

Услышав, что я хотел бы попасть к нему на прием, Колбин спросил: «Когда?». «Хорошо бы уже сегодня», – ответил я. «Приходите часам к четырем», – сказал он.

Первый секретарь ЦК встретил меня очень дружелюбно, сказал, что я порядочный человек, достойно представляющий культуру своего народа. И добавил: «Сейчас вот близится новый, 1987-й, год. Где вы его будете встречать?». «Как только выпишусь из больницы, сразу – домой». «Передайте Газизе Ахметовне мои поздравления с наступающим Новым годом. Все у вас будет в порядке», – обнадежил он меня.

Домой я вернулся радостным и взволнован­ным: наконец-то мои мы­тарства закончились! Встретил Новый год в кру­гу семьи, и вдруг 3 января пришла повестка из прокуратуры республики: «Явиться тов. Мамбетову такого-то числа в такой-то кабинет».

Мне задавали вопросы типа почему и как я оказался на площади, что я там делал. Но самым убийственным моментом было то, что в прокуратуру пригласили и Газизу. Она держалась мужественно. Мы с ней были в курсе того, как происходили процессы 37-го, 50-х годов. То есть наслышаны о приемах, которые применяли сотрудники КГБ и прокуратуры, чтобы сломать людей.

А потом на допросы стали вызывать и наших детей. Мне было страшно за них, но все же больше боялся за Газизу. Я мужчина, мне легче, но каково было ей, известному композитору, народной артистке СССР, лауреату Государственной премии, идти в это здание! Но она была сильной личностью – никаких истерик и слез, только такт и безупречная вежливость даже с теми, кто ее так бесцеремонно допрашивал.

Я всегда уважал свою жену, но в те дни восхищался ею. Глядя на нее, вспоминал жен декабристов, поехавших за ними в Сибирь. Да и в 1937 году жены наших писателей и деятелей искусства шли за мужьями, несмотря на все трудности, ожидавшие их...».

И один, оказывается, в поле воин

Инженера-энергетика Прикаспийского горно-металлургического комбината Сагина Тажикенова назначили директором Центра автоматизации и информатики Минэнерго Казахской ССР весной 1986 года. А через девять месяцев грянул декабрь.

– Хотя в кармане у меня и лежал партбилет, к политике я никакого отношения не имел, – рассказывает он. – Это трагичес­кое событие так и прошло бы мимо меня, если бы не приказ по министерству: всех, кто 16 и 17 декабря отсутствовал на работе, считать прогульщиками, а заодно выяснить, не были ли они причастны к тому, что происходило на площади. У одного моего товарища 16 декабря сын попал с аппендицитом в больницу, и его, естественно, не было на работе. И начались издевательства! На собрании трудового коллектива товарища прессовали в триста ртов с 6 до 8 вечера. Один замминистра договорился до того, что обозвал его «черномазым».

Когда министр стал подводить итог: «Ну что, заканчиваем?» – я поднял руку. Он встрепенулся: «Ну, ну, товарищ Тажикенов!».

А я сказал то, чего он совсем не ожидал: «Мне стыдно! Ведь он принес справку, что у него болен ребенок, а вы ее не видите, потому что охвачены шовинистическим угаром»».

Собрание, забыв про «прогульщика», накинулось на меня. Министр вскочил со своего места: «Это кого я принял на работу?! Ты кого защищаешь?». И даже стал отдавать распоряжения начальнику управления кадров и секретарю парткома: «Собрать бюро, исключить из партии, уволить…».

Меня уже тоже трудно было остановить: «На каком основании? Я не с улицы пришел, а вы не заведующий складом по выдаче партбилетов!».

И вдруг, выйдя к трибуне, рядом со мной встал начальник секретного отдела. Кажется, его звали Владимир Иванович Колесников.

– Я горжусь тем, что из 300 сидящих в зале нашелся один порядочный человек, – сказал он. – Я обещаю: никто его не сможет ни уволить с работы, ни выгнать из партии, пока я сам здесь.

Когда собрание, наконец, закончилось, он пригласил меня в свой кабинет. Просматривая список членов партбюро, деловито сообщил: «Так, двое из пяти мои. Прикроют».

Заседание бюро начи­налось на следующий день в 10 утра, а в 9 меня вызвал министр. Обычно, когда я заходил к нему, он поднимался навстречу и как инженер инженеру крепко пожимал руку. В этот раз, сухо поздоровавшись, он сказал: «Сейчас будет заседание партбюро. Изви­нись перед Юрьевым (зам­министра, автор эпитета «черномазый»), и я все отменю». – «Виктор Тихонович, но мне не за что извиняться». – «Ну, смотри, я тебя предупредил».

Самое интересное началось на партбюро. Одним из его членов был однорукий фронтовик, в годы войны майор управления контрразведки СМЕРШ (сокращенное от «Смерть шпионам»). В министерстве он занимал пост начальника канцелярии, мы каждый день встречались. Но здесь, видимо, сработали его СМЕРШевская хватка и склонность к допросам. Когда он выкрикнул: «Фами­лия?!», я был поражен. «Вы что, забыли мою фамилию?».

– Фамилия?!

Когда прозвучал окрик: «Родители?!», я сказал: «Отец погиб на фронте».

– На каком фронте?!

И тут в груди что-то встрепенулось: «Знаете, я думаю, это вы его расстреляли».

– Как это?! Почему – я?!

– Мой отец-пехотинец, шел на передовую, зная, что сзади такие, как вы, ставят заградительный огонь.

Майор, схватившись за сердце, упал. Все вскочили, забегали. Кто-то заорал: «Сволочь! Ты убил его!».

В общем, бюро в тот день не приняло никакого решения. Но уже все энергетики знали, что Тажикенов пошел против большинства! И где бы я ни появлялся, везде – кто тайком, кто открыто – пожимали руку.

Меня таскали несколько месяцев на партийные собрания и все никак не могли решить, что со мной делать. Народ к этому времени пришел в себя, никто не хотел голосовать против исключения из партии. Через девять месяцев решили объявить мне общественное пори­цание за нетактичное поведение на собрании коллектива без записи в трудовую книжку.

Автор: Мерей Сугирбаева

Комментарии

Нет комментариев

Комментарии к данной статье отсутствуют. Напишите первым!

Оставить мнение